На главную Книги Книги издательства "Генезис" Млодик И.Ю. Современные дети и их несовременные родители, или О том, в чем так непросто признаться
Млодик И.Ю. Современные дети и их несовременные родители, или О том, в чем так непросто признаться
Книги - Книги издательства "Генезис"

Млодик И.Ю. Современные дети и их несовременные родители, или О том, в чем так непросто признаться

Отрывок из книги Млодик И.Ю. Современные дети и их несовременные родители, или О том, в чем так непросто признаться

Немного о родителях, решившихся на то, чтобы разобраться со своим прошлым, чтобы помочь себе и своим детям

«Я написал стихи. Они стыдные.
Я их никому не показывал,
но Тебе, Боженька, я покажу. Вот они.
Взрослые плачут слезами.
Взрослые плачут глазами.
Маленькие плачут сердцем,
Маленькие плачут жизнью.
Но если взрослый плачет, как маленький,
Значит, он и правда плачет .
Марик, 4 кл
М.Дымов Дети пишут Богу»

Эта глава о тех родителях, людях, которые смогли сделать все то, о чем я пишу в этой книге. Конечно, о всего лишь некоторых из них. У этих, очень уважаемых мною взрослых, нашлось достаточно мужества начать смотреть на свою жизнь, изучая, радуясь, ужасаясь, горюя над всем тем, что им открылось. Это помогло им лучше понимать самих себя, свои модели, окружающих их людей и, конечно, своих детей. И жизнь этих детей переменилась, хотя большинство из них даже не посещали психолога. Мы «всего лишь» попытались разобраться с прошлым их родителей, которое так влияло на их настоящее и будущее.
Ей было трудно довериться мне. Не уверена, что и сейчас доверяет, несмотря на то, что мы знакомы уже около трех лет. Три года! Небольшая цифра, а кажется, что знаем друг друга так давно... Так много уже пройдено вместе!
Итак, она не доверяла никому, и мне в том числе. Я была уверена, что у нее есть на это основания. Кто я для нее? Малоизвестный человек. Ну слышала обо мне, ну книжки читала. Ну и что? Кому она может доверить все то, что у нее на душе, все то, что никому в течение жизни нельзя было доверить, то, что, по большому счету, никогда никого не интересовало?
Ей очень рано пришлось понять, что ее жизнь — только в ее руках, что какой она будет, зависит только от нее. Поэтому к своим сорока годам она не только не доверяющий, но и очень гиперответственный, контролирующий взрослый. У нее муж и трое детей, и все они нуждаются в ее руководстве, организации и поддержке.
Она очень беспокоится о своих детях, ее переживания каждодневны, всепроникающи, сильны. Хотя сами дети не дают для этого никаких оснований. Они вполне счастливы: учатся, ходят в садик, ссорятся, мирятся, играют. Она сделала для них, наверное, даже больше того, что могла бы иная мать: у них большой дом, в котором у каждого есть по комнате, лучшие детские садики и школа, много ее внимания и заботы. Но ей страшно, почти каждый день, почти каждую минуту, хотя признаваться в этом, с одной стороны, невыносимо, а с другой — это хочется разделить свои страхи хоть с кем-то.
Ей страшно, что ее детей может кто-то унизить или обидеть, и тогда они будут психологически ранены или покалечены, будут беспомощны, раздавлены тем, что с ними произойдет.
Все это, конечно, случилось с ней в ее детстве. Поскольку, если б не так, она не могла бы этого так бояться. Она была младшим ребенком в семье, мама родила ее, когда старшей сестре было уже десять, и мама, со свойственной тем временам безответственностью в этом вопросе, поручила уход за ней старшей сестре. Та была, этому, естественно, не только не рада, но и, не сильно скрывая это, ненавидела свою младшую сестру за свою такую изменившуюся теперь жизнь.
Как может воспитывать одна маленькая девочка, желающая гулять, играть с подружками, которой еще надо учиться, делать уроки, другую, еще более маленькую девочку? Окриками, приказаниями, возмущением и даже рукоприкладством, если та чего-то хочет или не слушается, отвлекая ее от взрослых и детских дел. Она, конечно, кормит и спать укладывает. Но как она это делает, будучи сама внезапно повзрослевшей, когда самой еще так хочется оставаться просто девчонкой? К тому же папа уходит из семьи, мама остается одна, и ее становится еще меньше в жизни обеих сестер. Любви в семье от этого не прибавляется. Когда старшей было всего шестнадцать лет, и они были вынуждены жить вдвоем с сестрой в незнакомом городе, та и кормить ее почти перестала, копила деньги на новые джинсы.
Живя в атмосфере постоянного недовольства сестры и возможности получить от нее отнюдь не заботу и радость за любое проявление себя, моя клиентка усваивает от мира простое послание: «Ты должна быть тише воды, ниже травы, никого не беспокоить, ничего не хотеть. При этом, если чего-то хочешь, добивайся этого сама, никто тебе не поможет. Наоборот, будь начеку, поскольку угрожающий тебе мир в любой момент готов обрушиться на тебя с недовольством, окриком, унижением». Совсем не проявляться — изначально было не в ее характере, поэтому каждое проявление себя сопровождалось ее страхом того, что сейчас она будет раскритикована, растоптана, застыжена, обвинена. Только одним способом можно было хоть как-то спастись от этих последствий: стать очень контролирующей, безупречной, совершенной. На это уходило много сил.
Она всю жизнь жила в напряжении и ожидании всего вышеперечисленного и конечно, временами получала от мира все то, чего так боялась. Ведь совершенство невозможно... Ее сверхтребования к себе неизбежно выливались в сврехтребования к окружающим: мужу, детям, маме. И тогда, она волей-неволей превращалась в Тирана и приходила в ужас от этого, потому что меньше всего на свете, она боялась уподобиться тому, от чего так страдала.
Второй ее страх, еще более безотчетный и неотвязный, появился с рождением ее детей. Ей было страшно оказаться для них плохой матерью: недостаточно ответственной, предусмотрительной, заботливой, взрослой, охраняющей. Ведь причиной ее детских страданий было отсутствие у нее именно такой матери, и она, хлебнув этого горя сполна, ни за что не хотела бы такого своим детям. И потому ответственный, за всем следящий, взрослый занял в ее психике главенствующее место. Не давая себе права расслабиться, повеселиться, отдаться потоку, чувствам, проявлению спонтанности, загнав своего «внутреннего ребенка» в тюрьму, она с трудно скрываемым раздражением и недовольством воспринимала любое проявление детскости, даже у своих детей, особенно у старшего, который уже ходил в школу.
Каждый божий день она жила в напряженном конфликте с собой: как засадить его за уроки, нагрузить «полезной», небессмысленной деятельностью, что требовала от нее роль Тирана, и тем, чтобы быть хорошей, любящей матерью, которая хочет, чтобы у ее мальчика было детство. Этот конфликт, не могущий тогда разрешиться, делал ее несовершенной, а значит, чрезвычайно недовольной собой, а значит, находящейся под прицелом чьего-то недовольства и обвинения, и прежде всего, конечно, своего собственного.
Нам много еще чего пришлось обнаружить и пережить в процессе нашей совместной работы. Еще много ниточек узора на ковре ее жизни рассмотреть и распутать, чтобы она смогла больше доверять своему старшему ребенку в том, что он сам организует свое время и свою учебу, в том, чтобы ей меньше беспокоиться за младших, в том, чтобы доверить и собственному мужу участие в жизни их детей, а самой заняться собственной жизнью и собственной реализацией, по возможности — без привычных, тотальных и мучительных чувств: так хорошо знакомых ей вины и страха.

* * *
Он пришел ко мне, когда у его сына появились проблемы со школой. Или у школы проблемы с ним, сначала было трудно понять. Но восьмилетний ребенок отказывался посещать это заведение, а родители не могли уговорить его это сделать. Чего только не пробовали, ничего не помогало, даже школу другую нашли, но проблемы все оставались.
Дело в том, что оба родителя этого мальчика в своем детском прошлом -травматики; не желая наносить травму своему ребенку, они не могли поставить ему твердой границы («в школу ходить нужно»), отправляя его туда с трепещущим от беспокойства сердцем, что мальчик, конечно, чувствовал, и это не помогало ему преодолевать и так присущее многим детям нежелание идти туда, где трудно и не всегда интересно. С ребятками он быстро находил общий язык, но учился не очень хорошо, скорее, находясь в отстающих. Домашние задания, которые он делал под папиным руководством, давались ему с не меньшими мучениями, чем сами походы в школу.
Маму я знала мало, виделись лишь на одной консультации. Поскольку для разбирательства со своей жизнью у нее был свой психолог, то со своим прошлым наследием она разбиралась у него. А папа несколько лет назад был моим клиентом, поэтому разматывать нити своего прошлого остался у меня.
Он тоже в детстве ненавидел школу, воспринимал ее как наказание, длинною в десять лет, которое надо отбыть. Тоже, скорее, пребывал в числе тех, кто «ниже среднего» по знаниям, но учителя всегда про него говорили: «такой, в общем, потенциально способный мальчик». А у него часто болела голова, то ли пытался «закосить» школу, то ли хотелось маминого внимания, он ведь был третьим, самым младшим ребенком в семье.
Он поначалу даже не может вспомнить никаких особенно травматичных событий или очевидных неприятных происшествий в своем детстве. Просто «мой отец был все время мною разочарован, всегда, сколько я себя помню». Это даже не кажется ему тяжелым, подумаешь, самый важный человек в его жизни, каким всегда, так или иначе, является для мальчика отец, им разочарован.
Ну да, а еще лет в девять или десять я пытался покончить собой. Наглотался таблеток от кашля, — улыбается он, — они были такие зелененькие, и мне показалось, что они и есть самые вредные, ядовитые, вот и выпил десять штук. Я ж не знал, какими надо травиться, а спросить было не у кого. Ничего такого мне не было после этого, так... расстройство желудка и только. Никто про это так и не узнал.
Меня ужасает, что он говорит об этом так шутя, так иронизируя над своей детской наивностью.
— Послушай, но ведь для того, чтобы ребенок в таком возрасте решил свести счеты с жизнью, он должен находиться в совершенном отчаянии, в полном тупике! Дети в таком возрасте не играют в смерть, это им, к сожалению, приходит в голову в более позднем, подростковом возрасте. Но в девять — это надо быть очень отчаявшимся, запутавшимся и одиноким!
Безусловно, что в его девять лет он и был таким. Постепенно мы стали разматывать, нить за нитью, все его прошлое, которое сделало его именно тем, кем он предстал передо мной: красивый, умный тридцатисемилетний мужчина, сменивший несколько профессий, однозначно «потенциально способный», но абсолютно не верящий в себя, с больной спиной, делающей его полу-инвалидом, с нежеланием и невозможностью искать себе еще одну работу, и потому сидящим дома, помогающим сыну делать его уроки. Он уже больше года был тем, кому напряженно смотрят в спину все его близкие «ну когда уже ты возьмешься за ум и выйдешь на работу?», и они уже почти готовы смириться, разочароваться.
Он никогда не принадлежал себе, потому что не знал себя. Все детство — в тупике между тотальной разочарованностью в нем отца, контролирующе-заботливой, но совсем не понимающей его матерью, упоенно делающей из него «хорошего мальчика», и ревностью сестер, унижениями и подставами стремящихся показать матери, кого ей на самом деле нужно любить. Он всегда делал, что нужно, но никогда то, что хотел. Потому что понятия не имел, что хочет. Знал только как быть таким, чтобы выжить в его семье.
И сейчас его жизнь зашла в такой тупик, в котором заниматься своей жизнью не было ни сил, ни желания, ни надежды. Проще было заниматься своим ребенком, пусть хоть у него не будет этих проблем. Выходить из депрессии, искать работу? А смысл? Если все закончится тем же, что и раньше: он устанет от всего, поменяет работу и будет там снова пытаться делать то, что от него ждут, будет делать вид, что ему не тревожно и не страшно не оправдывать их ожиданий.
Прошел год наших с ним встреч. На работу он по-прежнему так пока и не вышел, все еще не решил, чем ему стоит заняться. ЕМУ, а не тому «хорошему мальчику», что был прежде. Понимать себя стал значительно лучше, спина болит все реже, депрессивных настроений все меньше, появилось ощущение, что хоть как-то управляет своей жизнью. Хотя по-прежнему, когда мы смотрим на его изменения, скорее разочарован собой, чем доволен (не так-то просто отмахнуться от отцовского наследия!). Но зато сын ходит в школу без всяких уговоров и скандалов, и уроки сам делает, да и с границами у них в семье лучше стало, больше честности, уважения, понимания.
* * *
Никто не ждет от жизни бед, трудностей и страданий. Она тоже не ждала (так ей, во всяком случае, казалось). Но трудностей и страданий в ее жизни всегда было достаточно, а вот беда пришла, как всегда это бывает, незвано и негаданно, ударив по самому больному — по ребенку. Ему, малышу, было-то тогда еще меньше месяца от роду, как приступ внезапных судорог перевернул всю их жизнь, заставив врачей говорить о нем теперь постоянно с частичкой «не». Не сможет, не достаточно, недоразвитие, и так далее.
Это беда. Для любой матери. Для нее, матери-одиночки с еще одним, шестилетним ребенком, беда еще большая. Потому что одна, потому что почти без поддержки, потому что все сама. Отец мальчика, которого она так любила, пообещал не бросать, приезжал, навещал, помогал, чем мог. Не мог только одного: разрешить свою бесконечно запутанную жизнь и быть с ними. Не мог, не хотел, не был способен. Кто ж его знает... Только мучились они оба. И в его присутствии ребенок часто плакал, отказывался есть, когда его пытался накормить редко приходящий папа.
Она пришла ко мне, когда малышу было уже три месяца. Изможденная, напряженная, но серьезная, готовая разбираться со своей жизнью во что бы то ни стало. Видимо, какой-то частью своего сознания понимала, что ей нужно выжить, ведь у нее двое детей, один из которых серьезно болен: угроза судорог все время сохраняется, а последствия тех, что уже были, серьезны и грозят тем, что он, скорее всего, не будет таким как все дети.
Конечно, особенно тогда все ее силы были брошены на малыша: врачи, массажисты, специалисты, лечение, специальный уход. Она вызнавала любую новую информацию о том, что может ему помочь, слушала, анализировала, проверяла, пробовала. С первых же встреч я изумлялась тому, с каким спокойствием говорит она о его ограничениях, с какой готовностью принимает его страшный диагноз и все то, что ждет их впереди в связи с этим. Я удивлялась, обычно у матерей так много времени уходит на то, чтобы принять инвалидность или ограничения своего больного ребенка. А она так разумна и так включена. Не тратит силы на то, чтобы бороться с врачами, на сопротивление. Просто делает все, что нужно, отдавая себя всю.
О ее тогдашнем спокойствии мы заговорили лишь год спустя, когда она, на очередном витке исследований себя, вдруг понимает, что всю жизнь ждала, что с ее ребенком будет что-то не так. Даже с первым, совершенно здоровым сыном она ждала беды и, когда второй ребенок заболел, она как будто поняла: свершилось. Что свершилось? Откуда такое странное ожидание?
— Я была уверена, что меня должны наказать. Я ждала наказания.
За что? Что должна была она совершить за свою не очень длинную жизнь, чтобы ожидать такого? Ничего особенного. «Все как у всех». Творческая семья: вечно гастролирующая, отсутствующая мама, в постоянных творческих муках, неудовлетворенный собой и этой жизнью пьющий отец. Насилия разного рода в их доме было предостаточно, защищенности — острый дефицит, заботу и любовь она помнит только от няни. Лишь только раз мама выступила в ее защиту, когда пришла договариваться в школу, чтобы она, почти год ее прогуливавшая, могла сдать какие-то экзамены и получить-таки аттестат.
Она, хоть сколько-то получившая заботы и любви от няни и матери, всю жизнь искала в своей жизни «отца», такого, который бы защитил, признал, поддержал бы ее творческие таланты, которых у нее немерено. Поэтому она так упорно искала и находила призрак его в мужчинах, хоть немного интересовавшихся ею, хоть немного поддерживающих, хотя бы мимолетно заботящихся, и многое готова была отдать за то, чтобы они были рядом. Таким был и отец ее второго малыша. И отношения с ним, выматывающие своей невозможностью, забирали у нее много сил, а их и так было совсем чуть-чуть. Ей, и так всю жизнь привычно опиравшейся только на себя саму, так хотелось кого-то, кто разделил бы тяготы, проблемы или хотя бы жизнь. Кого-нибудь взрослого, мудрого, все знающего и всегда готового к тому, чтобы принять какое-то трудное решение. Но мужчины, которых она выбирала, не хотели, а иногда и не могли быть ей отцами, хотя им иногда и нравилось немного покровительственно поиграть в эту роль. Но быть такими нет, не могли, да и не должны были быть, конечно.
Чем сильнее она становилась, независимее от этого призрака отца, живущего в мужчине, которого она любила, тем легче становилось ее ребенку. Здоровье малыша постепенно улучшалось, приступы не возвращались, все больше появлялось признаков того, что он сможет стать таким, «как все дети». Врачи, и специалисты, которые знали его с самого первого приступа, изумлялись тому, каких невероятных успехов им с мамой удалось достичь. А самое главное, у нее появилось отчетливое и твердое намерение больше никогда в своей жизни не становиться жертвой чего бы то ни было. И я уверена, что ей это удастся.

Эти истории, как и не один десяток других, которые я могла бы вам еще рассказать, говорят о том, что прошлое обладает огромной силой, но оно не всевластно. О том, что оно сделало нас такими, какие мы есть, но у нас все еще остается шанс сделать еще что-то со своей жизнью.
Мы, взрослые, можем взять нашу жизнь в свои руки и хотя бы попытаться изменить в ней то, что нас не устраивает или калечит. Это в нашей власти. Нашим детям сложнее, многие из них пытаются, и многие могут, если им не мешать, а пытаться поддерживать, понимать и любить. Мы, взрослые, пока они маленькие, отвечаем за их настоящее в той же мере, в какой отвечаем за свое. А главным образом, за то, какие мы есть, и за то, что мы сделали со своим прошлым, каким бы оно ни было.
Эти истории, как и вся книга, о том, что психотерапия — это не чудо, не волшебная таблетка и не мудрый совет, получив который, можно все поправить. Это работа, кропотливая, трудная, рисковая, сродни археологии: ведь это поиски психологических фактов своей личной истории, извлечение из глубин прошлого причин, по которым мы стали именно такими, какими мы стали.
Такое трудное, но такое необходимое последующее принятие и пересмотр обнаруженных сокровищ и «скелетов» постепенно открывает нам возможность ясно видеть самих себя и окружающий нас мир, и это позволит сделать нашу жизнь именно такой, какой мы ее выбираем.

Купить книгу вы можете тут Млодик И.Ю. Современные дети и их несовременные родители, или О том, в чем так непросто признаться.

 

Это интересно

Яндекс.Метрика
Все права защищены. При при копировании материалов сайта, обратная ссылка, обязательна! Варианты ссылок:
HTML код:

Код для форумов:


Уважаемые пользователи и посетители сайта!
Спасибо за то, что вы присылаете материал на сайт «Ваш психолог. Работа психолога в школе» через обратную связь. Но, убедительная просьба, обязательно указывайте автора или источник материала. На многих материалах авторство потеряно, и, если вы, являетесь автором одного из них, пришлите письмо с точной ссылкой на материал. Если на ваше письмо, вы не получили ответ, напишите еще раз, т.к. письма иногда попадают в спам и не доходят.
Смотрите внимательно: авторство или источник указываются, чаще всего, в конце материала (если материал разбит на страницы, то на последней).
С уважением, администрация.